Оригинал
Original

Перевод Товия Хархура
Translated by Tovy Harhur

Wystan Hugh Auden Уистан Хью Оден
  • In Memory of Sigmund Freud
  • The Unknown Citizen
  • Памяти Зигмунда Фрейда
  • Неизвестный Гражданин


  • William Blake


    Вильям Блейк
  • To the Muses
  • Музам
  • The songs of Experience
  • Introduction
  • To Tirzah
  • Песни Опыта
  • Вступление
  • Тирзе
  • Song
  • Песня
  • Song


  • Emile Dickensen


    Эмили Дикенсен
  • 441
  • 441


  • Krystin Black


    Кристин Блек
    from "Sonnets and Ballads and What Not"
  • I speak your name
  • On Rejection
  • I was reminded of you today
  • Treasure
  • Из книги "Сонеты, и баллады, и черти-что"
  • Я произношу твое имя
  • В отказе
  • Что-то напомнило о тебе
  • Сокровище


  • Heinrich Heine


    Генрих Гейне
  • Der Lorelei
  • Лорелея
  • Ein Fichtenbaum steht einsam
  • На севере кедр одинокий


  • Jaap Fischer


    Яап Фишер
  • Tem me dan
  • Умоляй меня


  • Maксимилиан Волошин


    Max Voloshin
  • Любовь твоя жаждет так много...
  • Your love longs so exceedingly...
  • Из цикла "Путями Каина"
  • Левиафан
  • From the cycle "In the tracks of Cain"
  • The Leviathan


  • Николай Рерих


    Nicolay Rerikh
  • Послан
  • Sent

  • Wystan Hugh AUDEN Уистан Хью ОДЕН
    IN MEMORY OF SIGMUND FREUD
    When there are so many we shall have to mourn,
    when grief has been made so public, and exposed
    to the critique of a whole epoch
    the frailty of our conscience and anguish,

    of whom shall we speak? For every day they die
    among us, those who were doing us some good,
    who knew it was never enough but
    hoped to improve a little by living.

    Such was this doctor: still at eighty he wished
    to think of our life from whose unruliness
    so many plausible young futures
    with threats or flattery ask obedience,

    but his wish was denied him: he closed his eyes
    upon that last picture, common to us all,
    of problems like relatives gathered
    puzzled and jealous about our dying.

    For about him till the very end were still
    those he had studied, the fauna of the night,
    and shades that still waited to enter
    the bright circle of his recognition

    turned elsewhere with their disappointment as he
    was taken away from his life interest
    to go back to the earth in London,
    an important Jew who died in exile.

    Only Hate was happy, hoping to augment
    his practice now, and his dingy clientele
    who think they can be cured by killing
    and covering the garden with ashes.

    They are still alive, but in a world he changed
    simply by looking back with no false regrets;
    all he did was to remember
    like the old and be honest like children.

    He wasn't clever at all: he merely told
    the unhappy Present to recite the Past
    like a poetry lesson till sooner
    or later it faltered at the line where

    long ago the accusations had begun,
    and suddenly knew by whom it had been judged,
    how rich life had been and how silly,
    and was life-forgiven and more humble,

    able to approach the Future as a friend
    without a wardrobe of excuses, without
    a set mask of rectitude or an
    embarrassing over-familiar gesture.

    No wonder the ancient cultures of conceit
    in his technique of unsettlement foresaw
    the fall of princes, the collapse of
    their lucrative patterns of frustration:

    if he succeeded, why, the Generalised Life
    would become impossible, the monolith
    of State be broken and prevented
    the co-operation of avengers.

    Of course they called on God, but he went his way
    down among the lost people like Dante, down
    to the stinking fosse where the injured
    lead the ugly life of the rejected,

    and showed us what evil is, not, as we thought,
    deeds that must be punished, but our lack of faith,
    our dishonest mood of denial,
    the concupiscence of the oppressor.

    If some traces of the autocratic pose,
    the paternal strictness he distrusted, still
    clung to his utterance and features,
    it was a protective coloration

    for one who'd lived among enemies so long:
    if often he was wrong and, at times, absurd,
    to us he is no more a person
    now but a whole climate of opinion

    under whom we conduct our different lives:
    Like weather he can only hinder or help,
    the proud can still be proud but find it
    a little harder, the tyrant tries to

    make do with him but doesn't care for him much:
    he quietly surrounds all our habits of growth
    and extends, till the tired in even
    the remotest miserable duchy

    have felt the change in their bones and are cheered
    till the child, unlucky in his little State,
    some hearth where freedom is excluded,
    a hive whose honey is fear and worry,

    feels calmer now and somehow assured of escape,
    while, as they lie in the grass of our neglect,
    so many long-forgotten objects
    revealed by his undiscouraged shining

    are returned to us and made precious again;
    games we had thought we must drop as we grew up,
    little noises we dared not laugh at,
    faces we made when no one was looking.

    But he wishes us more than this. To be free
    is often to be lonely. He would unite
    the unequal moieties fractured
    by our own well-meaning sense of justice,

    would restore to the larger the wit and will
    the smaller possesses but can only use
    for arid disputes, would give back to
    the son the mother's richness of feeling:

    but he would have us remember most of all
    to be enthusiastic over the night,
    not only for the sense of wonder
    it alone has to offer, but also

    because it needs our love. With large sad eyes
    its delectable creatures look up and beg
    us dumbly to ask them to follow:
    they are exiles who long for the future

    that lives in our power, they too would rejoice
    if allowed to serve enlightenment like him,
    even to bear our cry of 'Judas',
    as he did and all must bear who serve it.

    One rational voice is dumb. Over his grave
    the household of Impulse mourns one dearly loved:
    sad is Eros, builder of cities,
    and weeping anarchic Aphrodite.К содержанию / to contents

    НА СМЕРТЬ ЗИГМУНДА ФРЕЙДА
    Когда столько людей ждет траурных процессий,
    когда горе стало общественным достоянием, и хрупкость
    нашей совести и муки
    предстала на суд всей эпохи,

    о ком говорить нам? Ведь каждый день среди нас
    умирают они, те, кто просто творили добро,
    понимая, что этим так беден наш мир, но надеясь
    жизнью своей хоть немного улучшить его.

    Вот и доктор, даже в свои восемьдесят, не переставал
    думать о нашей жизни, от чьего непокорного буйства
    набирающее силу юное будущее
    угрозой и лестью требует послушания.

    Но даже в этом ему было отказано: последний взгляд его
    запечатлел картину, схожую для всех нас:
    что-то вроде столпившихся родственников,
    озадаченных и ревнующих к нашей агонии.

    Ведь до самого конца вокруг него
    были те, кого он изучал -- фауна ночи,
    и тени, еще ждавшие, чтобы войти
    в светлый круг его сознания,

    отвернулись, полные разочарований, когда он
    был оторван от высоких будней своих,
    чтобы спуститься на землю в Лондоне --
    незаменимый еврей, умерший в изгнании.

    Только Ненависть торжествовала, надеясь хотя бы
    сейчас увеличить его практику, и его
    тусклая клиентура думала лечиться, убивая
    и посыпая сад пеплом.

    Они все еще дышат, но в мире, который он
    изменил, оглядываясь на прошлое без ложных сожалений;
    все, что он сделал, было воспоминание
    старика и честность ребенка.

    Он не был талантлив, нет; он просто велел
    несчастному Настоящему повторять наизусть Прошлое,
    как урок поэзии, до тех пор пока
    оно не споткнулось в том месте, где

    вечность назад было выдвинуто обвинение;
    и вдруг пришло знание о том, кто осудил его,
    о том, как богата была жизнь и как глупа;
    и оно простило жизнь и наполнилось смирением,

    способностью приблизиться к Будущему как друг,
    без шелухи сожалений, без
    застывшей маски высокой нравственности --
    закомплексованности чрезмерно фамильярных движений.

    Не удивительно, что древние культуры тщеславия
    в его анализе противоречий предвидели
    падение королей, крах
    их изощренных иллюзий:

    если бы ему удалось, общественная жизнь
    стала б невозможна, монолит
    государства -- разрушен, и толпы
    злопыхателей канули б в небытие.

    Конечно, они взывали к Богу, но он спускался своим путем
    в толпе потерянных людей, вроде Данта, вниз,
    в вонючую яму, где калеки
    влачили жалкое существование отверженных.

    Он показал нам, что зло -- не порок, требующий наказание,
    но наше всеразрушающее неверие,
    наше бесчестное состояние отрицания,
    неуемное стремление к насилию.

    И если какие-то оттенки властного тона
    и отцовской строгости, которым он сам не доверял,
    еще втирались в его высказывания и облик,
    это была лишь защитная окраска

    того, кто слишком долго жил среди врагов;
    и если, зачастую, он был неправ, а иногда абсурден,
    для нас он уже не человек,
    но полноправное общественное мнение,

    следуя которому, мы создаем наши жизни:
    подобно погоде, он может только способствовать или мешать,
    гордец продолжает гордиться, но это
    становится все трудней, тиран

    пытается терпеть его, но не проявляет особой симпатии, --
    он незаметно окружает все наши привычки
    и развивает до того, чтобы каждый
    поникший -- в самом забытом, покинутом графстве --

    почувствовал возрождение, и, ободрив
    всех -- до ребенка, несчатного в своем маленьком
    мирке, в некоем домашнем "уюте", исключающим свободу,
    в улье, чей мед -- забота и страх, --

    дает им успокоение и указывает путь к избавлению,
    в то время как затерянные в траве нашего невнимания
    давно забытые вещи, обнаруженные
    лучом его неотталкивающего света,

    возвращаются к нам, чтобы вновь обрести свою ценность:
    игры, которые мы забросили, посчитав недостойными нас, выросших,
    несолидные звуки, над которыми мы уже не решались смеяться,
    рожи, которые мы строили, когда нас никто не видел.

    Но он хотел от нас большего. Быть свободным --
    зачастую быть одиноким. Он мечтал соединить
    разбитые нашим благим чувством справедливости
    неравные части: восстановить

    волю и разум больших,
    поскольку меньшие, обладая, могли лишь
    использовать их в скучных спорах, -- и вернуть
    сыну богатство ощущений матери.

    Но больше всего он хотел бы, чтобы мы
    вспомнили очарование ночи,
    не только из-за изумления,
    охватывающего нас, но и

    от того, что ей необходима наша любовь.
    Полными грусти глазами ее прелестные существа
    безмолвно взирают и молят нас позвать за собой:
    они изгнанники, ищущие будущее,

    заложенное в нашей энергии. Они бы тоже гордились,
    если б им позволили служить просвещению, как он служил,
    даже снести наш плач "Иуды", как сносил он,
    и как должен сносить каждый, служащий ему.

    Один разумный голос смолк. Над его могилой
    семья Порыва оплакивает нежно любимого:
    печален Эрос, создатель городов,
    и безутешна своевольная Афродита.К содержанию / to contents

    THE UNKNOWN CITIZEN
    This Marble Monument
    Is Erected by the State

    He was found by the Bureau of Statistics to be
    One against whom there was no official complaint,
    And all the reports on his conduct agree
    That, in the modern sense of an old-fashioned word, he was a saint,
    For in everything he did he served the Greater Community.
    Except for the War till the day he retired
    He worked in a factory and never got fired,
    But satisfied his employers, Fudge Motors Inc.
    Yet he wasn't a scab or odd in his views,
    For his Union reports that he paid his dues,
    (Our report on his Union shows it was sound)
    And our Social Psychology workers found
    That he was popular with his mates and liked a drink.
    The Press are convinced that he bought a paper every day
    And that his reactions to advertisements were normal in every way.
    Policies taken out in his name prove that he was fully insured,
    And his Health-card shows he was once in a hospital but left it cured.
    Both Producers Research and High-Grade Living declare
    He was fully sensible to the advantages of the Instalment Plan
    And had everything necessary to the Modern Man,
    A phonograph, a radio, a car and a frigidaire.
    Our researchers into Public Opinion are content
    That he held the proper opinions for the time of year;
    When there was peace, he was for peace: when there was war, he went.
    He was married and added five children to the population,
    Which our Eugenist says was the right number for a parent of his generation.
    And our teachers report that he never interfered with their education.
    Was he free? Was he happy? The question is absurd:
    Had anything been wrong, we should certainly have heard.К содержанию / to contents

    НЕИЗВЕСТНЫЙ ГРАЖДАНИН
    Этот памятник
    воздвигнут государством

    Статистическая служба признала его лицом,
    против которого не было выдвинуто ни одного обвинения,
    И докладные записки сходились на том,
    Что он был святым в современной трактовке былого явления,
    Потому что служение обществу он ставил превыше всего.
    Кроме года войны, пока не ушел на покой,
    Он работал на фабрике, оставаясь надежной рукой
    У начальства компании "Чепуховый Автомобил".
    Вместе с тем он себя не считал ни штрейкбрехером, ни стукачом,
    А, напротив, членские взносы платил, умиляя профком
    (Профсоюз его в наших отчетах был признан надежным).
    Отдел кадров о нем говорил, что в общеньи не сложен,
    Что компании рад и с друзьями выпить любил.
    Печатные органы были убеждены, что газету он покупал аккуратно,
    И его восприятие ежедневной рекламы было абсолютно адекватно.
    В полисах на его имя значится, что он был надежно застрахован,
    В медицинской карте -- что однажды в больнице лежал, но конечно же вышел здоровым.
    Институты исследования производства и благосостояния заявили,
    Что он всесторонне одобрил способы приобретенья в рассрочку
    И имел все, что делает жизнь современного человека прочной,
    Как-то: фотокамера, радио и небольшой холодильник.
    Наши исследователи общественного мнения сошлись на том,
    Что его мнение всегда соответствовало:
    Если мирное время, он был за мир; если война -- он шел.
    Он был женат, и пятеро детей были внесены в фонд населения,
    На что наш евгенист заметил, что это верное количество для родителей его поколения.
    А наши учителя обратили внимание, что он никогда не обсуждал их манеру преподавания.
    Был он свободен? Счастлив? Подобный вопрос уместен едва ли:
    Если что-то было б не так, мы определенно об этом узнали.К содержанию / to contents


    William BLAKE Вильям БЛЕЙК

    TO THE MUSE

    Whether on Ida's shady brow,
    Or in the chambers of the East,
    The chambers of the sun, that now
    From antient melody have ceas'd;

    Whether in Heav'n ye wander fair,
    Or the green corners of the earth,
    Or the blue regions of the air,
    Where the melodious winds have birth;

    Whether on chrystal rocks ye rove,
    Beneath the bosom of the sea
    Wand'ring in many of coral grove,
    Fair Nine, forsaking Poetry!

    How have you left the antient love
    That bards of old enjoy'd in you!
    The languid strings do scarcely move!
    The sound is forc'd, the notes are few!К содержанию / to contents

    МУЗАМ

    Ни в тенях ли сладостного Ида,
    Ни в палатах ль кружевных Востока --
    В храме Солнца -- где под тяжким игом
    Музыка стихает одиноко;

    Ни в небесной ль синеве ты бродишь,
    Ни в зелёных ль таинствах земли,
    Ни в воздушные ль слои восходишь,
    Где ветра мелодией полны;

    Ни в горах ль хрустальных путь твой светит,
    Проникая в лоно волн морских,
    Светлая Плеяда: перст отметил
    Знаком отчужденья гордый Стих!

    Как же Вы расстались с той любовью,
    С коей в старь Певцы взывали к Вам!
    Струны вянут! Голос скован болью!
    Звук натянут! Ноты -- пополам!К содержанию / to contents

    The Songs of Experience

    INTRODUCTION

    Hear the voice of the Bard!
    Who Present, Past, & Future sees
    Whose ears have heard,
    The Holy Word,
    That walk'd among the ancient trees.

    Calling the lapsed Soul
    And weeping in the evening dew:
    That might controll,
    The starry pole;
    And fallen fallen light renew!

    O Earth O Earth return!
    Arise from out the dewy grass;
    Night is worn,
    And the morn
    Rises from the slumberous mass.

    Turn away no more:
    Why wilt thou turn away
    The starry Boor
    The watry shore
    Is giv'n thee till the break of dayК содержанию / to contents

    Песни Опыта

    ВСТУПЛЕНИЕ

    Внемли певцам,
    Кто видят свет и солнца высь,
    Тем, кто словам
    Святым внимал,
    Под древней кроной что слились.

    В росе вечерней плач
    И зов к заблудшейся душе;
    Дай сил сдержать,
    О, звёздный плащ.
    И свет, родившийся во тьме.

    Проснулся мир, расцвёл,
    Восстал из трав росистых.
    Мрак прошёл,
    Лучь взошёл,
    Воскрес из туч нависших.

    Не уходи, постой!
    Зачем уходишь ты.
    Шатёр ночной.
    Морской прибой --
    Он твой до наступленья тьмы.К содержанию / to contents

    TO TIRZAH

    Whate'er is Born of Mortal Birth,
    Must be consumed with the Earth
    To rise from Generation free;
    Then what have I to do with thee!

    The Sexes sprung from Shame & Pride
    Blow'd in the morn: in evening died
    But Mercy changd Death into Sleep;
    The Sexes rose to work & weep.

    Thou Mother of my Mortal part.
    With cruelty didst mould my Heart.
    And with false self-decieving tears,
    Didst bind my Nostrils Eyes & Ears.

    Didst close my Tongue in senseless clay
    And me to Mortal Life betray:
    The Death of Jesus set me free,
    Then what have I to do with thee!К содержанию / to contents

    ТИРЗЕ

    Что рождено в движенье смертном,
    В покрове прорастет земном.
    Отрыв от суеты пустой:
    Что сделать я могу с тобой?

    Во Стыд и Гордость нимф порханье --
    С утра Восторг, а к ночи увяданье.
    Дух Милосердья -- Смерть как Сон --
    В шипах возня, а в лепестках лишь стон.

    Ты, матерь смертного начала,
    Что сердце мне жестокостью создала,
    В тумане прянолживых слез
    Сокрыв мой мир потоком смертных грез:

    Во глине мертвой изваяв мой глас,
    В тенеты Смерти ты меня отдашь.
    Но смерть Христа дорогой предо мной...
    Что сделать я могу с тобой.К содержанию / to contents

    SONG

    How sweet I roam'd from field to field,
    And tasted all the summer's pride,
    'Till I the prince of love beheld,
    Who in the sunny beams did glide!

    He shew'd me lilies for my hair,
    And blushing roses for my brow;
    He led me through his gardens fair,
    Where all his golden pleasures grow.

    With sweet May dews my wings were wet,
    And Ph?bus fir'd my vocal rage;
    He caught me in his silken net,
    And shut me in his golden cage.

    He loves to sit and hear me sing,
    Then, laughing, sports and plays with me;
    Then stretches out my golden wing,
    And mocks my loss of liberty.К содержанию / to contents

    ПЕСНЯ

    Блуждал я в сладостных полях,
    Восторгу летнему внимая,
    Когда предстал в слепых лучах
    Любви властитель, соблазняя.

    Он волос лилией сплетал
    И розы вкрапывал в чело,
    В сады Огня покорно звал,
    Где озарение цвело.

    Крыла мои росой изнежив,
    Феб глас уснувший возбуждал.
    И шелком крылья перемежив,
    Он в клеть златую заковал.

    Князь властно пению внимает.
    Потом, смеясь, межит с мячем.
    Крыло златое расправляет
    И зло хохочет над рабом.К содержанию / to contents

    SONG

    I love the jocund dance,
    The softly-breathing song,
    Where innocent eyes do glance,
    And where lisps the maiden's tongue.

    I love the laughing vale,
    I love the echoing hill,
    Where mirth does never fail,
    And the jolly swain laughs his fill.

    I love the pleasant cot,
    I love the innocent bow'r,
    Where white and brown is our lot,
    Or fruit in the mid-day hour.

    I love the oaken seat,
    Beneath the oaken tree,
    Where all the old villagers meet,
    And laugh our sports to see.

    I love our neighbours all,
    But, Kitty, I better love thee;
    And love them I ever shall;
    But thou art all to me.К содержанию / to contents


    Emile Dickensen Эмили Дикенсен

    441

    This is my letter to the World
    That never wrote to Me --
    The simple News that Nature told --
    With tender Majesty

    Her Message is committed
    To Hands I cannot see --
    For love of Her -- Sweet -- countrymen --
    Judge tenderly -- of Me
    1862К содержанию / to contents

    441

    Моё посланье в мир чужой,
    Не знающий меня,
    Что нашептала надо мной,
    Величием маня,

    Природа -- звук её речей
    В невидимой руке.
    Любя её -- о, будь нежней,
    Ты, человек, ко мне.
    1862К содержанию / to contents


    Krystin Black Кристин Блек

    from "Sonnets and Ballads and What Not"

    ***

    I speak your name
    and it falls from
    my lips
    like dead leaves
    (and all the trees are bare)
    Winter will come soon --
    because all the trees are bare
    and love is only heat
    of summer
    of one fleeting season
    of one scorching memory

    and then it chills
    and than it snows
    and covers
    the dead leaves
    that fall like the way
    I speak your name
    december 1998К содержанию / to contents

    Из книги "Сонеты, и баллады, и черти-что"

    ***

    я произношу твое имя
    оно падает с
    моих губ
    (и деревья обнажены)

    скоро будет зима
    потому что деревья одни
    потому что любовь только жар
    только память о лете
    исчезнувшем где-то
    только уснувшая страсть

    и тогда будет холод
    и снег
    укрывающий мертвые листья
    падающие
    как имя твое
    с моих губ
    декабрь 1998К содержанию / to contents

    On Rejection

    So, there it is, out on the table.
    I so thought my psyche was able
    to take what you'd give,
    to live and let live;
    it seems I've been living a fable.
    december 1998К содержанию / to contents

    В отказе

    Ну вот -- все как на ладони.
    Я думала -- не будет боли,
    И я смогу принять твой дар,
    Что будет жизни карнавал...
    Но это были только сказочные кони.
    декабрь 1998К содержанию / to contents

    ***

    I was reminded on you today.
    The taste of you filled
    my mouth
    only for an instant,
    and I remembered
    how much I miss you,
    how much I hate you,
    how much I...
    After so long
    you are still my only
    true love.
    december 1998К содержанию / to contents

    ***

    Что-то напомнило о тебе.
    Твой вкус коснулся
    моих десен
    и расстаял.
    И я вспомнила
    как я люблю тебя,
    как ненавижу тебя,
    как...
    Всю эту жизнь
    ты был моей единственной
    любовью.
    декабрь 1998К содержанию / to contents

    Treasure

    Ah! How you adorn me
    with moonlit diamonds
    that trickle down
    and trace your glimmering silver form
    leaving me wet and mad
    with craving
    for riches never before grasped:
    Sand through my fingers.
    I have sailed and searched for too long;
    I have dug until my fingers
    ached and bled.
    I have earned this treasure,
    each shuddering breath -- a sparkling jewel;
    each sweep of your mouth -- a soft, shimmering pearl.
    Crown and pierce me.
    Crush me with the weight of your gold.
    Ah! How you adorn me.
    september 1998К содержанию / to contents

    Сокровище

    Ах, безрассудная роскошь.
    Ты ослепляешь меня
    лунными бликами,
    горящими в гранях алмазов;
    в гранях алмазов, скользящих
    по серебристым отливам
    мерцающих форм.

    Жарко безумство:
    жажда
    этих сокровищ
    этих
    несметных богатств,
    никогда
    не касавшихся прежде руки.

    Как я искала:
    металась,
    кажется вечность, по водом,
    в даль уходящих морей.
    Как я копала,
    копала --
    пальцы срывались кровью.
    Это мое богатство:
    каждый дрогнувший вздох --
    искры твоих украшений;
    легкое губ касанье --
    млечный туманный жемчуг.
    Как я искала тебя.

    Так одари ж меня. Иглы
    вонзи в мои нежные мочки --
    тропы камням драгоценным
    пробей. Завали меня
    грузом богатств несметных --
    грузом богатств нелепых.

    Ах, безрассудный богач.
    сентябрь 1998К содержанию / to contents


    Heinrich Heine Генрих Гейне

    DIE LORELEI

    Ich weiss nicht, was soll es bedeuten,
    Dass ich so traurig bin,
    Ein Marchen aus alten Zeiten,
    Das kommt mir nicht aus dem Sinn.

    Die Luft ist kuhl und es dunkelt,
    Und ruhig fliesst der Rhein,
    Der Gipfel des Berges funkelt
    Im Abendsonnenschein.

    Die schonste Jungfrau sitzet
    Dort oben wunderbar,
    Ihr goldnes Geschmeide blitzet,
    Sie kКmmt ihr goldenes Haar.

    Sie kammt es mit goldenem Kamme,
    Und singt ein Lied dabei;
    Das hat eine wundersame,
    Gewaltige Melodei.

    Den Schiffer im kleinen Schiffe
    Ergreift es mit wildem Weh;
    Er schaut nicht die Felsenriffe,
    Er schaut nur hinauf in die Hoh.

    Ich glaube, die Wellen verschlingen
    Am Ende Schiffer und Kahn;
    Und das hat mit ihrem Singen
    Die Lorelei getan.К содержанию / to contents

    ЛОРЕЛЕЯ

    Не знаю, что со мною стало --
    Грущу, объят тоской.
    Сказанье древнее -- шипами --
    Вонзилось, колет разум мой.

    Струится Рейн, неслышим, медлен.
    Темнеет. Воздух чист.
    Закатный луч мазком последним
    Стряхнул с вершины лист.

    Там, наверху, купаясь в свете,
    Юная пери сидит.
    И луч золотится в браслете,
    И волос прекрасный блестит.

    Она золотым своим гребнем
    Проводит по волосам,
    И грустная песня о древнем
    Струится по детским губам.

    И сердце бродяги морского
    Сжимается скорбью глухой,
    И, взглядом к вершине прикован,
    Не видит он скал под водой.

    Наверное, волны сокроют
    Несчастного моряка.
    И пенье тому виною --
    Лорелеи вина.К содержанию / to contents

    * * *

    Ein Fichtenbaum steht einsam
    Im Norden auf kahler Hoh';
    Ihn schlefert; mit weisser Decke
    Umhullen ihn Eis und Schnee.

    Er troumt von einer Palme,
    Die fern im Morgenland
    Einsam und schweigend trauert
    Auf brennender Felsenwand.К содержанию / to contents

    * * *

    На севере кедр одинокий
    Стоит на вершине нагой --
    Забылся, укутанный снегом,
    Закованный в креп ледяной.

    Он грезит о пальме далёкой,
    Что в крае, где солнце встаёт,
    В безмолвной тоске, одиноко
    На скалах горячих растёт.К содержанию / to contents


    Jaap Fischer Яап Фишер

    TEM ME DAN

    Zeg dan: ik hou van jou,
    maar hij houdt niet van mij
    zeg dan: ik hou van hem,
    maar die schoft houdt niet van mij,
    zeg wat je wil schat,
    ik ben het goed zat,
    zeg dan wat je wilt.

    Ik hou van jou op mijn manier,
    en is dat niet je eigen,
    hou dan van mij op mijn manier,
    of tracht me klein te krijgen.
    Je hield van mij op mijn manier,
    en dat was niet mij eigen,
    tem me dan, als je kan,
    je kan me toch niet krijgen,
    tem me dan, als je kan,
    want zo krijg je me nooit.

    We zijn bevriende mogendheden,
    en als je straks bent overleden
    hang ik de vlag uit zonder wrok,
    ik kijk niet op een halve stok.
    We zijn bevriende mogendheden,
    en als je straks bent overreden
    meld ik me als de dader aan,
    zoiets had iedereen gedaan.

    Als ik ooit terugkom, als ik ooit terugkom,
    weet dan goed waarom ik terugkom,
    als ik ooit terugkom, als ik ooit terugkom,
    weet dan goed waarom:

    Niet omdat je mooi bent want dat ben je niet
    niet omdat je slim bent want dat ben je niet
    en niet omdat je koken kan, dat kan je niet
    maar alleen omdat ik geen ander weet.
    Niet omdat je lief bent want dat ben je niet
    niet omdat je flink bent want dat ben je niet,
    niet omdat je hersens hebt, die heb je niet,
    maar alleen omdat ik geen ander weet.

    Je bent een geestelijke sof,
    je bent een brok moreel verlof,
    je bent een halve nacht plezier,
    je bent manchet zonder het bier.К содержанию / to contents

    УМОЛЯЙ МЕНЯ!

    Скажи: я тебя люблю,
    Но он не любит меня.
    Скажи: я его люблю,
    Но он, мошенник, не любит меня.
    Скажи всё, что хочешь, милая.
    Я устал от тебя, красивая.
    Говори поэтому всё, что хочешь.

    Я люблю тебя, как умею любить,
    Как умею любить только я.
    Так люби же меня, как умею любить
    Только я, только я, только я...

    Ты любила меня, как умел я любить,
    Но теперь по-другому люблю я.
    Ты теперь умолять меня можешь,
    Всё равно не получишь меня.
    Ты теперь умолять меня можешь,
    Потому что так ты меня никогда не вернёшь.

    С тобой мы страны-побратимы.
    И если ты умрёшь, в поминок,
    Не помня зла, я вскину флаг,
    Но приспустить забуду стяг.

    С тобой мы страны-побратимы.
    Если тебя собьют машиной --
    Скажу, что я. Не я отважный,
    А так бы, верно, сделал каждый.

    Коль я вернусь, коль я вернусь,
    Знай, почему вернулся я.
    Коль я вернусь, коль я вернусь,
    Знай, почему:

    Не потому, что ты красива -- ведь не красива ты,
    Не потому, что ты умна -- такой не встретить пустоты,
    Не потому, что есть готовишь -- увы, это мечты,
    А только потому, что я другой не встретил.
    Не потому, что ты мила -- скорее ты спесива,
    Не потому, что ты смела -- до мерзости труслива,
    Не потому, что ты хитра -- скорее молчалива,
    А только потому, что я другой не встретил.

    Ты просто божия ошибка,
    Никчемная кривая дырка,
    Кусочек секса на пол-дня,
    Без пива пенная струя.К содержанию / to contents


    Махимилиан Волошин Max Voloshin

    ***

    Любовь твоя жаждет так много,
    Рыдая, прося, упрекая...
    Люби его молча и строго,
    Люби его, медленно тая.

    Свети ему пламенем белым --
    Бездымно, безгрустно, безвольно.
    Люби его радостно телом,
    А сердцем люби его больно.

    Пусть призрак, творимый любовью,
    Лица не заслонит иного, --
    Люби его с плотью и кровью --
    Простого, живого, земного...

    Храни его знак суеверно,
    Не бойся врага в иноверце...
    Люби его метко и верно --
    Люби его в самое сердце!
    8 июля 1914К содержанию / to contents

    ***

    Your love longs so exceedingly
    Reproaching, asking, sobbing...
    Love him silently, rigorously
    With love slowly thawing.

    Flame to him brightly and whitely --
    Smokelessly, sadlessly, slavishly.
    Love him gladly & carnally,
    Love him by heart sufferably.

    Let spirits created by love
    Don't shadow the obvious face.
    Do love him with flesh and with blood --
    Simple, alive by fate...

    Keeping his sign superstitiously
    Don't fear in stranger an enemy...
    Love him directly and trustfully --
    Love into his very heart!
    8 july 1914К содержанию / to contents

    Из цикла
    "Путями Каина"

    ЛЕВИАФАН

    Множество, соединённое в одном лице,
    именуется государством -- civitas. Таково происхождение Левиафана, или, говоря почтительнее, -- этого смертного бога.
    Гоббс. "Левиафан"

    1

    Восставшему в гордыне дерзновенной,
    Лишенному владений и сынов,
    Простертому на стогнах городов,
    На гноище поруганной вселенной,
    Мне -- Иову -- сказал господь:
    "Смотри:
    Вот царь зверей, всех тварей завершенье --
    Левиафан!
    Тебе разверзну зренье,
    Чтоб видел ты как вне, так и внутри
    Частей его согласное строенье
    И славил правду мудрости моей".

    2

    И вот, как материк, из бездны пенной,
    Взмыв океан, поднялса Зверь Зверей,
    Чудовищный, свирепый, многочленный...
    В звериных недрах глаз мой различал
    Тяжелых жерновов круговращенья,
    Вихрь лопастей, мерцания зеркал,
    И беглый огнь, и молний излученья.К содержанию / to contents
    From the cycle
    "In the tracks of Cain"

    THE LEVIATHAN

    The multitude united in one person, is named the state, civitas. This is the origin of the Leviathan or, speaking more respectfully, this mortal god.
    Thomas Hobbes. "The Leviathan"

    1

    Having rebelled in daring vanity,
    Deprived of the possessions and the sons,
    And stretched alone on city ruins' stones,
    In festering of universe profaned,
    I -- Job -- have been told by God:
    "Observe:
    That's king of animals, completion of all creatures --
    Leviathan!
    I will enlighten your features,
    That you can see both out- and inside
    Parts of its harmonious nature
    And glorify the just of wisdom mine".

    2

    And, as a continent, from foamy floods,
    Dividing oceans, arose the Beast of Beasts,
    A monster furious with massive roots...
    My eyes observed the bowels of him:
    Rotation of the heavy millstones,
    Whirlwind of blades, the mirrors' glimmering,
    And fluent fire, and a lightning's radiation.К содержанию / to contents

    Николай Рерих Nicolay Rerikh

    ПОСЛАН

    Не подходи сюда, мальчик.
    Тут за углом играют большие,
    кричат и бросают разные вещи.
    Убить тебя могут легко.
    Людей и зверей за игрою не трогай.
    Свирепы игры больших,
    на игру твою не похожи.
    Это не то, что пастух деревянный
    и кроткие овцы с наклеенной шерстью.
    Подожди -- игроки утомятся, --
    кончатся игры людей,
    и пройдешь туда, куда
    послан.
    1916К содержанию / to contents

    SENT

    Do not approach, little boy.
    Here, on the corner adults play,
    shout and throw different things.
    They can kill you easily.
    Do not touch people and beasts playing.
    The games of adults are furious,
    they don't resemble your game.
    It's not like the wooden shepherd
    and meek sheeps with wool pasted on.
    Wait, players will grow weary,
    the people's games will be over,
    and you'll pass through to where
    you've been sent.
    1916К содержанию / to contents